?

Log in

No account? Create an account

April 15th, 2014

Я очень хорошо помню свои летние каникулы. Проводила я их, за редким исключением, всегда в одном и том же благословенном богом месте, у своих украинских бабули и дедули, и было это время самым прекрасным за весь год. Некоторые, конечно, называли меня полушутя, полувсерьез кацапкой, но в общем и целом я была там своя, в этом некогда огромном, но с началом перестройки начавшем потихоньку приходить в упадок селе. Я была Любиной дочкой и внучкой Мартынóвича, и это словно извиняло присутствие в моей генеалогии кацапской половины. Меня все знали, я не знала и половины из тех, кто останавливал меня на улице спросить, как там Люба (моя мама), или Катя (моя бабуля), или как мне самой живется в Москве, или просто передать привет. Дома потом я описывала встреченную (чаще всего это были женщины) как тетеньку невысокую такую, в голубеньком халате, и для меня всегда оставалось загадкой, как по моему скудному описанию родные всегда умудрялись безошибочно угадать, кто именно передавал им привет.

Каким бы большим ни было село, оно остается селом, в котором ничего не утаишь от соседа. "На деревне ни скрыться, ни спрятаться", там все "всё всегда про всех знают". Вечером, когда все хозяйственные работы были закончены, куры загнаны на ночлег в сарай, калитки заперты, ворота "засунуты", а собака спущена с цепи, начинались посиделки. Мы запирали дверь, ставили чайник, рассаживались кто где и - разговаривали. Иногда разговор на минуту прерывался, чтобы открыть дверь и впустить припозднившихся членов семейства, а затем тек дальше с того же места, будто и не было никакой остановки, и вновь прибывшие включались в него легко и просто. Обсуждался будущий урожай, обсуждались дневные дедулины выезды (он был ветеринаром), обсуждалась клятая засуха или чертов "дождь, и дождь, и дождь", по ситуации. Мы, дети, возились на полу, краем уха улавливая всё-всё, до последней запятой. Став постарше, я использовала эти вечерние часы, чтобы написать сочинения двоюродному брату и его одноклассникам - их задания на лето, которые они гордо понесут в сентябре в школу. Однажды темой сочинения была железная дорога, и дедуля весь вечер рассказывал о своем отце, который ее строил. Ту самую дорогу, что проходила точно за нашим огородом. Ту, которую позже, уже после развала Союза, разобрали, оставив всего одну колею, и это больно ранило дедулю, отказывавшегося понимать этот бессмысленный жест...

В какой-то момент посиделок дедуля брал в руки гитару, и мы-маленькие радостно вскакивали со своих мест - петь! танцевать! Звучали наши хиты - Утесов, "Катюша", "Три товарища"... Звучный дедулин голос разносился на полсела, мы громко и с азартом голосили в такт. Потом поспевал чай, и мы, наоравшиеся, напрыгавшиеся, снова притихали, а взрослые продолжали свои разговоры. Теперь наступала очередь соседей, родичей, знакомых, да вообще всех, у кого произошло хоть что-то достойное внимания. Обсуждали со вкусом, неспеша, перекатывая во рту слова, наслаждаясь каждым сюжетным поворотом; обсуждали, словно читали вслух интересную книгу. Никто не торопился дочитать до конца, ни в одного персонажа не вкладывалось эмоций больше положенного, и в конечном итоге всё обсуждение скатывалось к беззлобному сплетничанью, никогда не выходившему за пределы наших четырех стен. Только для одного персонажа делалось исключение, только о нем одном говорили мало и с неохотой, а бабулин взгляд на мгновение делался темным, нехорошим.

Когда я подрасла настолько, что стала способна облечь свои впечатления в слова, я спросила, отчего это так. Оказалось, этот наш сосед во время войны был полицаем. Больше всего меня поразило почему-то то, что полицаи вообще могут быть еще живы. Казалось - война давно кончилась, добро победило, всё зло вымели полностью и окончательно, и вдруг оказывается, что злодеи вполне себе здравствуют и даже ходят по одной с тобой улице. А еще имеют наглость расспрашивать о здоровье дедули.
Рядом с домом полицая пролегал ярок, сразу за которым, на соседней улице, жила моя прабабушка, и мы с братом постоянно бегали к ней мимо полицайского огорода. Когда я узнала правду, я стала ходить кружным путем по дороге, стараясь выходить из дома так, чтобы не столкнуться с ним и быть таким образом избавленной от необходимости здороваться с ним.
Он был местный, но "подвиги" свои совершал где-то в другом месте. Они все после войны боялись появляться там, где гадили, и это было понятно. Непонятно было другое - какая разница, какой именно полицай вышивал в твоем именно селе, почему для народной мести так важно имя, какого черта вы так терпимы к ним, люди.
Однажды бабуля, всегда невероятно корректная и доброжелательная, не сдержалась. Полицай то ли сгрузил кучу навоза для удобрения прямо перед нашими окнами, то ли еще что, но для бабули это оказалось последней каплей.
-Да что ж ты творишь, - кричала она ему, - мало того, что я из-за такого же полицая, как ты, всю свою молодость в лагере провела, еще и дерьмо твое нюхать должна!
Тот аж вызверился, заверещал на всю округу:
-Не сметь называть меня полицаем, я своё отсидел!
Что там твои десять лет отсидки, сказала ему бабуля, полицаем был, полицаем теперь до конца и останешься, и неизвестно, чем бы эта стычка окончилась, не выскочи в огород жена полицая и не уведи последнего в дом.

Жена его всю жизнь исполняла роль буфера и по мере сил тушила все ссоры в зародыше. А еще работала за двоих и копалась на огороде, пока муж сидел в тенечке на стуле.
-У меня жила, - говорил он моему дедуле, - мне нельзя копать. А еще я лекарства каждый день пью, аллохол.
Глазенки на заплывшем жиром лице при этом радостно поблескивали.
-Так ешь меньше жирного, и не надо будет лекарства пить, - отвечал дедуля и шел дальше.
Почти все односельчане относились к нему одинаково - отстраненно-вежливо. Ему было отчаянно скучно. А потом у нас появился новый сосед и одновременно парторг. Он был пришлый, и о его отце было известно, что тот тоже был полицаем. Люди великодушны, сын за отца не в ответе, а что бывший полицай и сын полицая сдружились - да и пусть их, и вообще столько лет прошло. Много позже кто-то рассказал, что новый парторг и сам был душой за Гитлера и по мере сил помогал отцу. Кому-то из своих, таких же "бывших", показывал с гордостью фотокарточку - отец и рядом он, четырнадцатилетний пацан с автоматом в руке...

А бывших полицаев оказалось вдруг ох как много в селе. Было и несколько западенцев, перебравшихся после отсидок на юго-восток. Об одном из таких было точно известно, что он пособник Бандеры, был не то в "Нахтигале", не то в "Роланде" (спросить теперь уже не у кого), и вел себя этот бандеровец тише воды, ниже травы. Мать его осталась на западе, и он иногда навещал ее - только приезжал и уезжал поздно ночью, чтобы не дай бог кто не узнал его. Потому что тогда даже на западе слишком свежи были воспоминания и кличкой "бандеровец" могли гордиться разве что умалишенные. При Ющенко всё вдруг поменялось - в споре кто-то назвал западенца бандерякой, и тот, уже старик, немедля схватился за топор, заорал:
-От сейчас зарублю тебя, будешь знать, який я бандеряка!
И остальные подтянулись, застучали высохшими костями, подняли гордо выбеленные черепа - только посмей, тронь.

Сейчас я думаю - хорошо, что тогда, в свои школьные годы, я знала только про одного полицая. Он один был каплей дегтя в моих прекрасных, волшебных, напоенных золотом пшеницы и запахом парного молока каникулах. Но каково же было дедуле встречаться каждый день с этими двумя соседями, знать про десяток других, и - продолжать здороваться, и перекидываться дежурными фразами, как это заведено у соседей, и сталкиваться в конторе с парторгом, каждую секунду ощущая, как болит спина, прошитая немецкими пулями, как тянет нога, которую едва не отняли в госпитале, как всё нутро восстает против нагло ухмыляющихся в лицо нацистов, "отсидевших своё".

Отчасти я могу его теперь понять. Только отчасти, но этой части мне хватает сполна. Это ужасно больно, горько и по-прежнему непонятно. Война ведь кончилась и фашистов победили, так почему они снова ходят по улицам, гадко ухмылясь? И почему, черт возьми, вы так терпимы к ним?